Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

цитатник

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
09:09 

Проститься - это немножко умереть.
( англ.: say goodbye - it's a bit die)

10:36 

Лев Толстой Воскресение

Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем. Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди – большие, взрослые люди – не переставали обманывать и мучать себя и друг друга. Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, – красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, чтó они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом.

Что же мы делаем? Мы хватаем такого одного случайно попавшегося нам мальчика, зная очень хорошо, что тысячи таких остаются не пойманными, и сажаем его в тюрьму, в условия совершенной праздности или самого нездорового и бессмысленного труда, в сообщество таких же, как и он, ослабевших и запутавшихся в жизни людей, а потом ссылаем его на казенный счет в сообщество самых развращенных людей из Московской губернии в Иркутскую.
Для того же, чтобы уничтожить те условия, в которых зарождаются такие люди, не только ничего не делаем, но только поощряем те заведения, в которых они производятся. Заведения эти известны: это фабрики, заводы, мастерские, трактиры, кабаки, дома терпимости. И мы не только не уничтожаем таких заведений, но, считая их необходимыми, поощряем, регулируем их.
Воспитаем так не одного, а миллионы людей, и потом поймаем одного и воображаем себе, что мы что-то сделали, оградили себя и что больше уже и требовать от нас нечего, мы его препроводили из Московской в Иркутскую губернию

Всякому человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность важною и хорошею. И потому, каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею.

Обыкновенно думают, что вор, убийца, шпион, проститутка, признавая свою профессию дурною, должны стыдиться ее. Происходит же совершенно обратное. Люди, судьбою и своими грехами-ошибками поставленные в известное положение, как бы оно ни было неправильно, составляют себе такой взгляд на жизнь вообще, при котором их положение представляется им хорошим и уважительным. Для поддержания же такого взгляда люди инстинктивно держатся того круга людей, в котором признается составленное ими о жизни и о своем в ней месте понятие. Нас это удивляет, когда дело касается воров, хвастающихся своею ловкостью, проституток – своим развратом, убийц—своей жестокостью. Но удивляет это нас только потому, что кружок-атмосфера этих людей ограничена и, главное, что мы находимся вне ее. Но разве не то же явление происходит среди богачей, хвастающихся своим богатством, то есть грабительством, военноначальников, хвастающихся своими победами, то есть убийством, властителей, хвастающихся своим могуществом, то есть насильничеством? Мы не видим в этих людях извращения понятия о жизни, о добре и зле для оправдания своего положения только потому, что круг людей с такими извращенными понятиями больше и мы сами принадлежим к нему.

Так выяснилась ему теперь мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтобы люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому не способными ни наказывать, ни исправлять других людей. Ему ясно стало теперь, что все то страшное зло, которого он был свидетелем в тюрьмах и острогах, и спокойная самоуверенность тех, которые производили это зло, произошло только оттого, что люди хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло. Порочные люди хотели исправлять порочных людей и думали достигнуть этого механическим путем. Но из всего этого вышло только то, что нуждающиеся и корыстные люди, сделав себе профессию из этого мнимого наказания и исправления людей, сами развратились до последней степени и не переставая развращают и тех, которых мучают. Теперь ему стало ясно, отчего весь тот ужас, который он видел, и что надо делать для того, чтобы уничтожить его. Ответ, которого он не мог найти, был тот самый, который дал Христос Петру: он состоял в том, чтобы прощать всегда, всех, бесконечное число раз прощать, потому что нет таких людей, которые бы сами не были виновны и потому могли бы наказывать или исправлять.

16:44 

Дмитрий Быков Эвакуатор

Нам так редко и неохотно подбрасывают своих, чтобы мы не понимали, какой ужас — чужие. После одного дня со своим невозможно сидеть с чужими в классе или на работе, входить в метро, полное чужих тел, ложиться в одну постель с непонятным полузнакомым человеком. В своем все устроено, как надо. Нет ничего, что резало бы глаз или заставляло в смущении отворачиваться. Нет ничего, что надо преодолевать. Такая полнота совпадения невыносима, как чистый кислород: после этого все оскорбительно и грязно, и лучше вообще не разлипаться.

Я думаю, нужна чуткость такая, на грани фантастики. А больше святость ни в чем не выражается. Все нормальные святые просто очень много понимали, и действовали соответственно. Не наступали на больные мозоли, не говорили гадостей… Святой — это же не тот, кто повсюду ищет обездоленных в надежде их спасти и тем повысить самоуважение. Ау, ау, кто обездоленный?! Святой столько понимает про человечество, что ему всех только жалко. Ничего другого ведь нельзя испытывать, если смотреть с известной высоты…

— Ты завтра позвонишь? — спросил он, когда она, не стесняясь его, быстро мазалась перед единственным зеркалом, в ванной.
— Позвоню, естественно, куда же я денусь. Мы, земные женщины, страшно привязчивы.
— А я боюсь, что ты теперь пропадешь и больше не появишься. Вы, земные женщины, ужасно роковые.

Особенность любви в том, что ее не вообразишь, как нельзя вообразить, скажем, горячую ванну. Есть вещи, которые словами не описываются, и они-то наиболее драгоценны. ...Никакое воображение, даже самое сильное, никакая память, даже крепчайшая, не заменит присутствия живого человека, любящего нас. Человек, любящий нас, поил нас чаем, включал компьютер, играл с нами в игрушки-симуляторы, раздевал нас, долго и с умилением смотрел на нас. Любовь и есть, в сущности, восторг и умиление при виде другого человека....

удивительно уютны были желтые и красные окна, она всегда больше всего любила смотреть на вечерние окна и еще на листву, зеленеющую в свете фонаря

Любят тех, с кем нравятся себе. Любят тех, с кем можно быть хорошей, и умной, и повелительной, и жертвенной, и главное — что все вместе.

Что мы за люди, в самом деле, как надежно умудряемся повязать себя и друг друга тысячами живых паутинных связей: нельзя никуда уйти, уехать, ни с кем порвать — все липнет, держит, и если эвакуатор — о, был бы только на самом деле какой-нибудь эвакуатор! — потянет нас когда-нибудь за луковку, выстроится сущая пирамида, геометрическая прогрессия, каждый не может еще без двадцати… и при такой повязанности — почему же у нас жизнь-то такая непереносимая, Господи, ведь так все друг без друга не могут! Каким адом должна быть жизнь, если от любого столкновения с ней надо заслоняться таким количеством других!

Господи, сделай так, чтобы Все Уже Случилось — и я могла не тратить души на засасывающий, воронкообразный страх; душа может мне пригодиться и для иных целей!

По-настоящему прекрасное можно создать, только когда детски веришь, что оно не будет разрушено. А если не верить — зачем и трудиться? Все равно какую-то часть души будешь экономить.

Знаешь, почему у вас все хранят? Потому что не верят ни черта. Письма, записочки берегут, как доказательство.

любовь — это выход из всех договоров, из всех раскладов,
Выпаденье из всяких рамок, отказ от любых конвенций,
Это взрывы, воронки, шлагбаумы, холодные ночи,
Танцы на битом стекле, пиры нищеты и роскошь ночлежек,
Нескончаемая тоска полустанков и перегонов,
Неописуемый ужас мира, понимаемый по контрасту.

Вечно он кому-то машет, а кто-то едет. Или наблюдает, как кто-то уходит навсегда.

Портрет Дориана Грея, сломавший раму, могильщик чужой и мучитель своей семьи, я каждое утро встречаю, как соль на рану. И это все, чего я достиг к тридцати семи.

16:46 

Питер Хёг Смилла и её чувство снега

Желание понять - это попытка вернуть то, что ты потерял.

Широко распространено мнение, что дети - открыты, что правда об их внутреннем мире сама лезет наружу.Это не так. Нет никого более скрытного, чем дети, и ни у кого нет большей потребности быть скрытными. Это своего рода реакция на мир, который постоянно пытается открыть их с помощью консервного ножа, чтобы посмотреть что же у них там внутри и не надо ли заменить это более подходящим содержимым.

К своей пространственной свободе я отношусь так же, как, по моим наблюдениям, мужчины относятся к своим яичкам. Я баюкаю ее, как грудного ребенка, и поклоняюсь ей, как богине.

Влюбленные люди поклоняются фотокарточке. Они стоят на колеях перед платком. Они отправляются в путешествие, чтобы взглянуть на стену дома.Что угодно - лишь бы раздуть те угольки, которые одновременно и согревают, и обжигают.

Выставление оценок бессмысленно. Любая попытка противопоставить друг другу культуры с целью определить, какая из них является более развитой, всегда будет оставаться лишь еще одним дерьмовым отражением ненависти западной культуры к своим теням.
Существует единственный способ понять другую культуру. Жить в ней, переехать в нее, попросить, чтобы тебя терпели в качестве гостя, выучить язык. В какой-то момент, возможно, придет понимание. Это всегда будет понимание без слов. Когда удается понять чужое, исчезает потребность объяснять его. Объяснить явление - значит отдалиться от него.

стремление постичь ведет к слепоте,..желание понять несет в себе жестокость, которая затмевает то, к чему стремится понимание. Только восприятие обладает чуткостью.

...свобода выбора - это иллюзия, ..жизнь ведет нас через целый ряд горьких, нелепых, повторяющихся столкновений с теми проблемами, которые мы не разрешили.

...когда для тебя самого и твоих внутренних чувств есть всего лишь несколько кубических метров, то в этом личном пространстве должны соблюдаться самые жесткие правила, если хочешь противостоять безнадежности, распаду и разрушению, которые исходят от окружающего мира.

Я выросла среди людей. Если я и стремилась, к коротким периодам одиночества и погружению в себя и достигала их, то лишь для того, чтобы сильнее ощутить свою общность с людьми.
Но я так и не нашла ее....Я по-прежнему ищу ее, я не отказываюсь от этого. Но похоже, что я так ничего и не добьюсь.

Я никогда не верила в то, что люди могут быть холодны. Неестественны, возможно, но не холодны. Суть жизни - тепло. Даже ненависть - это тепло, только с обратным знаком.

В воскресной школе нас учили, что солнце - это господь наш Иисус Христос, в интернате мы услышали, что это непрерывный термоядерный взрыв.
Для меня оно всегда будет Небесным Клоуном. В моем первом сознательном воспоминании о солнце я, сощурив глаза, смотрю прямо на него, хорошо понимая, что это нельзя, и думаю, что оно одновременно и угрожает, и смеется, как лицо клоуна, когда он мажет его кровью и золой, и берет в зубы палочку, и, незнакомый, вселяющий ужаси радостный, идет нам навстречу, детям.

Они придут и скажут мне: расскажи нам. Чтобы мы поняли и могли поставить точку. Они ошибаются. Только то, что нельзя понять, можно закончить. И далее ничего не последует...

08:36 

Мариам Петросян Дом, в котором...

Улыбки он чуял на расстоянии.Обжигающие, липкие и острозубые, мягкие и пушистые.Они мучили его своей мимолетностью, недосягаемостью пальцам и ушам. Улыбку нельзя поймать, зажать в ладонях, обследовать миллиметр за миллиметром, запомнить...Они ускользают, их можно только угадать. Однажды, когда он был еще маленьким, Лось попросил его улыбнуться. Он тогда не понял, чего от него хотят.
-Улыбка, малыш, улыбка, - сказал Лось. - Лучшее, что есть в человеке. Ты не совсем человек, пока не умеешь улыбаться.
-Покажи, - попросил Слепой. Лось нагнулся, подставляя лицо его пальцам. Наткнувшись на влажные зубы, слепой отдернул руку. - Страшно, -сказал он. - Можно я так не буду?
Лось только вздохнул.
С тех пор прошло много времени, и Слепой научился улыбаться, но знал, что улыбка не украшает его, как других. Он натыкался на растянутые рты в выпуклых картинках своих детских книг, находил их на лицах игрушек, но все это не было тем, что можно поймать в голосе. Слушая улыбающиеся голоса, он наконец понял. Улыбка - это свет.


20:21 

Джонатан Сафран Фоер Полная иллюминация

Он извлек оттуда несколько бланков свидетельства о смерти, но вновь налетевший ветер вырвал их у него из рук и унес к верхушкам деревьев. Некоторые бланки опадут грядущим сентябрем вместе с листьями. Остальные упадут вместе с деревьями несколько поколений спустя.

Сон об ангелах, которым снятся люди. После обеда я задремал, и мне приснилась лестница. Спящие ангелы, как сомнамбулы, бродили вверх-вниз по ее ступеням; глаза их были закрыты, дыхание — медленное и тяжелое, поникшие крылья свисали вдоль боков. Я столкнулся с одним пожилым ангелом, отчего он пробудился и вздрогнул. Ангел был похож на моего дедушку, который умер в прошлом году, а перед этим каждую ночь молил Бога, чтобы это произошло во сне. Надо же, сказал мне ангел, ты мне только что снился.

Таков был мир, в котором она взрослела, а он старился. Трахимброд стал их прибежищем, средой их обитания, отличной от всего остального мира. Никогда здесь не употребляли бранных слов, не размахивали кулаками. Больше того, никогда здесь не употребляли гневных слов и ни от чего не открещивались. И даже еще того больше, здесь никогда не употребляли неласковых слов и во всем находили лишь новое доказательство того, что все может быть так, а совсем не обязательно иначе; раз нет в этом мире любви, мы создадим новый мир, и обнесем его тяжелыми стенами, и обставим мягкой пурпурной мебелью, и оснастим дверным молоточком, чей стук будет подобен тому, что издает алмаз, падающий на фетр ювелира, чтобы нам никогда его не слышать. Люби меня, потому что не существует любви, а все, что существует, я испробовал.

Из космоса астронавты способны различить занимающихся любовью людей по микроскопическим вспышкам света. Не света даже, а мерцания, которое легко принять за свет, — коитусова излучения. Поколение за поколением изливают его во тьму, как мед, покуда оно не достигнет глаз астронавта.
Века через полтора — задолго после того, как влюбленные, произведшие излучение, улягутся рядком на кладбище — города-метрополии становятся видны из космоса. Излучение продолжается весь год. Города поменьше тоже различимы, но уже с трудом. Разглядеть штетлы практически невозможно. Отдельные пары невидимы.
Коитусово излучение — результат тысяч соитий: новобрачные и подростки, вспыхивающие, как бутановые зажигалки; пары мужчин, горящие быстро и ослепительно; пары женщин, способные светиться часами после мягких множественных вспышек; оргии, искрящиеся, как кремневые огнива, что продаются на ярмарках; пары, тщетно пытающиеся обзавестись детьми, оставляющие свой бесплодный оттиск на материке подобно тому, как, погаснув, яркий свет оставляет бесплодную вспышку на глазном яблоке, стоит только от него отвернуться.
Бывают ночи, когда некоторые места мерцают ярче обычного. Трудно, не щурясь, смотреть на Нью-Йорк в день Святого Валентина или на Дублин в день Святого Патрика. Древний, обнесенный стеной, Иерусалим вспыхивает, как свеча, в каждую из восьми ночей Хануки. День Трахима — единственный день в году, когда крошечное местечко Трахимброд различимо из космоса, когда коитусово излучение достигает в ней такого накала, чтобы озарить польско-украинские небеса. Мы здесь, — известит астронавтов сияние 1804 года полтора столетия спустя. Мы здесь, и мы живы.

Но он также знал, что любовь не застрахована от инфляции, и что если мама, или Роз, или кто-либо из тех, кто его любит, друг о друге узнают, они волей-неволей почувствуют себя обесцененными. Он знал, что слова я люблю тебя означают также я люблю тебя сильнее всех, кто когда-либо тебя любил или полюбит, а также я люблю тебя так, как никогда никого до этого не любил и не полюблю. Он знал, что любить одновременно двоих невозможно по определению

Запахи женщин кружили дедушке голову. Он носил их на пальцах, как перстни, и на кончике языка, как слова — незнакомые сочетания знакомых ароматов.

Арт — это та самая пресловутая вещица в себе, результат успешной попытки сотворить предмет арта. К сожалению, примеров арта не существует, и нет никаких оснований считать, что они появятся в будущем. (Все, что производилось ранее, имело цель, отличную от самой вещицы, как то: Хочу это продать, или Хочу прославиться и быть любимым, или Хочу, чтобы это меня возвысило, или Хочу, чтобы это возвысило других.) Но мы все равно продолжаем писать, рисовать, ваять и сочинять музыку. Ну, не идиоты?

120 венчаний Иосифа и Сары Л
В первый раз молодые обвенчались 5 августа 1744 года, когда Иосифу было восемь, а Саре — шесть, и впервые расторгли свой брак шесть дней спустя после того, как Иосиф довел Сару до слез, отказываясь верить, что звезды — это серебряные шляпки гвоздей, которыми тьма приколочена к небосводу. Через четыре дня они поженились вновь после того, как Иосиф просунул под дверь дома Сариных родителей записку: Я обдумал все, что ты мне сказала, и верю, что звезды — это серебряные шляпки гвоздей. Год спустя они расторгли свой брак вторично (Иосифу было девять, Саре — семь) из-за разногласий в вопросе об особенностях дна реки Брод. Неделю спустя они снова сыграли свадьбу, включив на этот раз в список обетов такой: любить друг друга до гроба, независимо от того, есть ли у реки Брод дно, какая там температура (если дно все-таки есть) и какова вероятность существования на этом существующем под вопросом дне морской звезды. На протяжении еледующих семи лет они расторгали свой брак тридцать семь раз, но неизбежно заключали его вновь, постоянно удлиняя список обетов. Они разводились дважды, когда Иосифу было двадцать два, а Саре двадцать, четырежды, когда им было двадцать пять и двадцать три соответственно, и восемь раз — абсолютный рекорд для одного года, — когда ему было тридцать, а ей двадцать восемь. В свой последний брак они вступили в возрасте шестидесяти и пятидесяти восьми, всего за три недели до того, как Сара умерла от разрыва сердца, а Иосиф утопился в ванной. Их брачный контракт и по сей день висит на дверях дома, в котором они то жили, то не жили, — начинаясь у верхней перекладины двери и заканчиваясь над надписью ШАЛОМ на половике у входа:
С чувством бесконечной преданности мы, Иосиф и Сара Л, вновь соединяем себя священными узами брака, клянясь в любви до гроба, признавая, что звезды — это серебряные шляпки гвоздей на небосводе, независимо от того, есть ли у реки Брод дно, какая там температура (если дно все-таки есть) и какова вероятность существования на этом существующем под вопросом дне морской звезды, не обращая внимания на пятна, оставшиеся от виноградного сока, разлитого случайно или намеренно, соглашаясь никогда больше не вспоминать, что Иосиф остался играть с мальчишками в прятки, хотя обещал сидеть с Сарой у прялки, мотая пряжу для лоскутного одеяла, и что Сара собиралась подарить одеяло Иосифу, а не его дружку, полагая несущественными отдельные детали истории о повозке Трахима, как то: была то Чана или Ханна, кто первый увидел всплывшие на поверхность останки повозкикрушения, игнорируя тот очевидный факт, что Иосиф храпит, как боров, и что Сара в постели не подарок, глядя сквозь пальцы на склонность обеих сторон к слишком пристальному разглядыванию представителей противоположного пола, не гоня волну из-за того, какой Иосиф неряха, где снял одежду — там и бросил, ведь Сара ее все равно подберет, выстирает и положит на место, как ему бы следовало, или из-за того, что Сара вечно приебывается ко всякой ерунде — то ей туалетная бумага не в ту сторону раскручивается, то обедать садимся на пять минут позже, потому что, будем честны, если бы не Иосиф, не было бы ни бумаги в сортире, ни обеда на столе, не зацикливаясь на том, какой овощ полезнее — свекла или капуста, абстрагируясь от того, что у одного в башке опилки, а другая хронически мелет чепуху, пробуя вытравить память о некогда зачахшем кустике роз, который кое-кто обещал поливать, пока его жена гостила у родственников в Ровно, принимая друг друга такими, какими мы всегда были, какие есть и какими, скорее всего, останемся… да ниспошлет нам Бог неугасимой любви и крепкого здоровья, аминь.

Они обменивались записочками, как дети. Дедушка составлял свои из газетных вырезок и бросал в ее плетеные корзины, куда, кроме нее, никто не рисковал запускать руку. Вот встретимся под деревянным мостом, и я отнесу тебя туда, где ноги твоей не ступало. «В» была вырезана из наступающих войск, которые вскоре оборвут жизнь его матери: ВРАГ НА ПОДСТУПАХ К СОВЕТСКОЙ ГРАНИЦЕ; «ОТ» — из их приближающихся эсминцев: НАЦИСТСКИЙ ФЛОТ НАНОСИТ ПОРАЖЕНИЕ ФРАНЦУЗАМ ПОД ЛЕСАКСОМ; «ЫМ» — из полуострова, на который они голубоглазели: КОЛЬЦО ВОКРУГ КРЫМА СЖИМАЕТСЯ; «СУ» — из того, что пришло слишком поздно и в недостаточном количестве: ВОЕННЫЕ СУБСИДИИ ИЗ АМЕРИКИ ДОСТИГАЮТ АНГЛИЙСКИХ БЕРЕГОВ; «ГИ» — из волчары волчар: ГИТЛЕР ПРОВОЗГЛАШАЕТ ПАКТ О НЕНАПАДЕНИИ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ; и так далее, и так далее, каждая записка — коллаж из любви, которой не суждено было быть, и войны, которой суждено.

19:56 

Ольга Славникова Любовь в седьмом вагоне

На самом деле обе подружки до смерти боялись жизни, которая как-то вдруг сделалась совершенно чужой. Они не понимали, что такое в этом мире любовь, не отличали девушек от молодых людей. Сидя в вагоне метро (если удавалось сесть), они видели прямо перед собой голые белые животы нависающей молодежи, украшенные стразами пупки, болтающиеся провода наушников, точно головы этого нового поколения были постоянно подключены к электричеству и работали на манер пылесосов. «Ну и что в них красивого?» – спрашивали друг друга Леночка и Таточка. В этом новом мире иметь с кем-нибудь роман было все равно, что дышать под водой. Чужая, холодная среда. Леночка и Таточка доверяли друг другу, а больше никому. Много раз они мечтали, как было бы чудесно съехаться, жить в одном городе, на одной лестничной площадке и даже в одной квартире – объединив запасы серебряных ложек и вышитых скатертей.


Я, знаете, привык жить, как живу, – глуховато рассказывал он. – Только когда иду по улице, очень не хватает женской руки справа. Так пусто – будто ступаю по краю пропасти. Толкнет кто-нибудь случайно, не со зла – и упаду…

14:25 

Дмитрий Быков Орфография

Осажденных городов не бывает...Это горожане придумывают, когда приходит зима. Они прячутся от холодов и вьюги, растапливают камины и ждут конца света.
А можно выйти и поиграть в снежки...

Все великие подвиги совершаются трусами, от страха перед собственной совестью.

...когда человек боится двигаться вглубь, опасаясь увидеть там, чем он стал, - он начинает безудержную экспансию вширь.

18:31 

Татьяна Толстая Изюм

Вопреки расхожему мнению, неглубокому, как все расхожее, любовь существует не для продолжения человеческого рода. Одного взгляда на человечество достаточно, чтобы убедиться, что человечество, так же как и весь животный мир, прекрасно размножается без всякой любви, исключительно благодаря физиологическому инстинкту. Во всех обществах, во всех культурах любовь и брак существовали раздельно, сливаясь в одно только при исключительно редких и благоприятных обстоятельствах. Это не говоря уже о том, что что во многих культурах любовь как условие для брака просто запрещается, и для обеспечения этого запрета жених и невеста не имеют права видеть друг друга до свадьбы. Любовь часто бежит брака, любовь тяготится браком, и о каком размножении можно говорить при любви гомоэротической? Традиционное общество неодобрительно относится к такой любви, а также ко всем "странным" видам любви,например, к любви к предметам..,к животным, к искусству,наконец, к Богу. Влюблённый ведет себя антисоциально, нарушает установившиеся табу, разрушает семьи, причиняет горе невинным детям, убивает, кончает с собой, повинуясь миллион раз описанной, но всё еще не уясненной потребности делать так, а не иначе. Со стороны он выглядит странно, глупо и даже иногда неприятно. поставить себя на его место может только тот, кому знакомо это чувство изнутри, да и то это сочувствие здорового больному. Чувства любящего обострённо-индивидуальны, он видит и слышит иначе, чем другие, он действительно словно болен, но заразить своей болезнью он может лишь тот объект, на которого они направлены. Подменить объект нельзя,ведь он тоже совершенно уникальный, и, например, близнец любимого существа нам не годится, хотя бы он был не отличим от любимого.

Гибель- в любви. Равнодушие природы-залог спасения от любви, общание, что всё пройдет, и любовь тоже пройдет.

В самом сердце счастья зреет горе, в самом желанном и блаженном чувстве заложена гибель самого чувства; из каждого начала виден конец. ("Любовь и море").

И если с тех пор на кораблях броня крепка, посадочных мест в шлюпках вволю, если радиосвязь не отвлекается на праздные пустяки, если береговая служба обязана своим рождением "Титанику", если всё техническое становится всё лучше и лучше, -можно ли извлечь какой-нибудь нравственный урок из гибели "Титника"? Жена председателя оплакивала халатик под крики тонущих. Что же про это думать? А миллионерша Ида Страус отказалась сесть в лодку без своего мужа: всю жизнь жили вместе, вместе и погибнем; сжалившись над стариками, офицер предложил сесть в лодку и Исидору Страусу, обоим вместе, но старик отказался: не хочу привилегий; обнявшись, миллионеры пошли на дно. За оставшимися в каюте вещичками побежали богатый и бедный: оба не вернулись назад. Капитан Смит своими действиями погубил себя и других; последнее, что о нем вспоминают - это то, что он подплыл к перегруженной лодке с младенцем в руках, передал младенца матросам, отказался забраться в шлюпку, махнул рукой и уплыл во тьму, и больше его не видели. Спасшиеся предъявили счет пароходной компании. Миссис Кардеза заполнила 14 страниц требований на сумму 177 тысяч долларов...Эдвина Траут - на 8 шиллингов и 5 пенсов: вместе с кораблем и полутора тысячами живых душ утонула ее машинка для изготовления мармелада. Мистер Даниел потребовал вернуть деньги за призового бульдога, а Элла Уайт - за четырех кур. И чье же горе горше? И какой из этого сделать вывод? Кто лучше:мужчины или женщины?богатые или бедные? Пьяные или трезвые?
После "Титаника" была первая мировая война, ..а потом европейская и русская история, а потом вторая мировая война, а потом (и во время) еще много чего было,и у них, и особенно у нас, и кто решится сказать, что вот сейчас, в эту минуту, не тонет очередной невидимый "Титаник" с плачущими мальчиками и мармеладными, дорогими чьему-то сердцу машинками? и никакой, ну никакой морали мне из этого не извлечь. ("Небо в Алмазах").

Они сидят, они лежат,бескостные, струящиеся, охотно слабые, - чудное розовое, непропеченное тесто с цукатами родинок; тронь пальцем - останется ямка.
Тронуть их страшно; очень хочется, но страшно: а вдруг, если нажмешь посильней, ухватишь покрепче это бело-розовое, пухло-податливое, влажно-расспычатое, оно-ах!-и растечется, уйдет волной и пеной назад, в мире, откуда пришло. ("Лилит").


Художник "послеквадратной" эпохи, художник помолившийся на квадрат, заглянувший в черную дыру и не отшатнувшийся в ужасе, не верит музам и ангелам; у него свои, черные ангелы с кроткими металлическими крыльями, прагматичные и самодовольные господа, знающие, почём земная слава и как захватить ее самые плотные, многослойные куски. Ремесло не нужно, нужна голова; вдохновения не нужно, нужен расчет. Люди любят новое- надо придуматьновое; люди любят возмущаться - надо их возмутить;люди равнодушны - надо их эпатировать: подсунуть под нос вонючее, оскорбительное, коробящее. Если ударить человека палкой по спине - он обернется; тут-то и надо плюнуть ему в лицо, а потом непременно взять за это деньги, иначе это не искусство; если же человек возмущенно завопит, то надо объявить его идиотом и пояснить, что искусство заключается в сообщении о том, что искусство умерло, повторяйте за мной: умерло, умерло, умерло. Бог умер, Бог никогда не рождался, Бога надо потоптать, Бог вас ненавидит, Бог-слепой идиот, Бог - торгаш, Бог - это Дьявол. Искусство умерло, вы - тоже, ха-ха, платите деньги, вот вам за них кусок дерьма, это -настоящее, это - темное, плотное, здешнее, держите крепче. Нет и никогда не было " любовного и нежного", ни света, ни полета, ни просвета в облаках, ни проблеска во тьме, ни снов, ни обещаний.Жизнь есть смерть, смерть здесь, смерть сразу.

Он есть всё, включая нас, а для нас он, в первую очередь и есть мы сами. Бог не навязывается нам, - это его искаженный, ложный образ навязывают нам другие люди, - он просто тихо, ка вода, стоит в нас. Ища его, мы ищем себя, отрицая его, мы отрицаем себя, глумясь над ним, мы глумимся над собой, - выбор за нами. Дегуманизация и десакрализация - одно и тоже. ("Квадрат").

09:19 

Вирджиния Вулф Комната Джейкоба

Женская красота подобна солнечному блеску на море, который не может принадлежать одной единственной волне. Все они загораются все они гаснут. То женщина скучна и толста, как ветчина, то прозрачна, как подвешенное стёклышко. Скучны застывшие лица... Женские лица на улице напоминают игральные карты - внутри ровненько закрашено розовым или желтым и резко обведено по контуру. И вдруг видишь настоящую красоту - она смотрит, высунувшись из чердачного окошка, или прячется в углу омнибуса, или сидит на корточках в канаве, сияющую красоту, внезапно явившуюся и тут же исчезающую. На нее нельзя рассчитывать, ее нельзя схватить или завернуть в бумагу. Так что когда говоришь о красивой женщине, говоришь лишь о том мимолетном, что на секунду вобрало глаза, губы, лицо..

10:38 

Б. Шлинк Женщина с бензоколонки

Можно ли влюбиться во второй раз в одного итого же человека? Ведь для второго раза знаешь его слишком хорошо. Разве влюбиться не подразумевает, что ты еще не знаешь человека, что на нем, как на карте мира, много белых пятен, на которые проецируются твои собственные желания. Или же сила этого проецирования при соответствующей потребности столь велика, что распространяется не только на белые пятна, но и на всю пеструю географическую карту? И есть ли любовь без такого проецирования?

Он понял, что их любовь создала мир, который представлял из себя нечто большее, чем их чувства друг к другу. Даже если чувства ушли, мир этот остался. Краски поблекли, стали черно-белыми, но этот поблекший мир оставался их миром. Они жили в нём и жили порядком этого мира. А сейчас этот мир вновь обрел многоцветье.

14:24 

Статья о Эгоне Шиле

По мнению автора, дерево без листьев четче и честнее. Врезаясь в пространство, дерево стоит гордо.

Люди на картинах Шиле не только без одежды - они без кожи. Их тела с вывернутыми руками, открытые для мира и для боли, изломанны, скручены внутри и снаружи. Внутри человека даже в разгар лета - осеннее дерево. Изломанность веток у дерева снаружи, у человека - внутри. Ветви - трещины в небе и камне. Нервы - трещины в теле. Некоторые искусствоведы считают, что все произведения Шиле, включая ландшафты и городские виды, выражают душевные переживания художника и невероятным образом «автопортретны».

Красота наивысшая, наиболее проникновенная загорается на границе жизни и смерти. Судьба красоты в том, чтобы отцвести, заболеть, и свой триумф она справляет в тот момент, когда «искажается». «Alles ist lebend tot» («живя, все мертво») – смысл этих слов Эгона Шиле в том, что в живом гнездится смерть. Но смерть внутри жизни усиливает яркость последней.

13:24 

Б.Шлинк Чтец

Почему самые прекрасные события теряют задним числом свою прелесть, когда обнаруживается их подноготная? Почему воспоминания о счастливых годах супружества оказываются отравленными, когда выясняется, что у супруга на протяжении всех тех лет имелась любовница? Потому что якобы подлинное счастье при таком раскладе невозможно? Но ведь оно же было! Иногда воспоминания не могут сохранить своей верности пережитому счастью лишь потому, что его конец причинил нам страдание. Неужели счастье, чтобы стать подлинным, должно быть вечным? Разве страданием кончается только то, что было им всегда, хотя прежде боль не ощущалась и не осознавалась?

13:17 

Вирджиния Вулф Орландо

Тот факт, что тишина после шума становится гуще, еще требует научных доказательств. Но тот факт, что одиночество живее ощутимо сразу после тго, как вас любили, подтвердят многие женщины.

Как ни разнится один пол от другого - они пересекаются. В каждом человеке есть колебание от одного к другому полу, и часто одежда хранит мужское или женское обличье, тогда как внутри идет совсем другая жизнь.

19:06 

Л. Улицкая Медея и ее дети

Пока вода согревалась в керогазе, Медея застилала свою постель, складывая подушки и одеяла в сундучок у изножья кровати, и бормотала коротенькое утреннее прввило из совершенно стершихся молитвенных слов, которые, невзирая на их изношенность, неведомым образом помогали ей в том, о чем она просила: принять новый день сего трудами, огорчениями, чужими пустыми разговорами и вечерней усталостью, дожить до вечера радостно, ни на кого не гневаясь и не обижаясь.

Взяв две четвертушки бумаги и написав на одной «Об упокоении», она стал вписывать в привычном порядке имена – о.Дионисий, о. Варфоломей, Харлампий, Антонида, Георгий, Магдалина…Другую, живую часть семьи, она выписывала на другой бумажке, под словами «О здравии…»
На этом самом месте, выписывая крупными идеальными буквами родные имена, она всегда переживала одно и то же состояние: как будто она плывет по реке, а впереди нее, разлетающимся треугольником, ее братья и сестры, их молодые и маленькие дети, а позади, таким же веером, но гораздо более длинным, исчезающим в легкой ряби воды, ее умершие родители, деды – словом, все предки, имена которых она знала, и те, чьи имена рассеялись в ушедшем времени. И ей нисколько не трудно было держать в себе всю эту тьму народа, живого и мертвого, и каждое имя она писала со вниманием, вызывая в памяти лицо, облик, если так можно выразиться, вкус этого человека…

Это было острое переживание, в котором сливалось удесятеренное чувство потерянной родины, живой близости погибших родителей и убитого на войне сына, и это было счастливое мгновение полной потери памяти о себе, минутного наполнения сердца не своим, суетным, а Божьим, светлым…

…если житейские мысли затягивают тебя, не отпускают, не борись с ними, но думай свою мысль молитвенно, обращая ее к Господу…

16:21 

Рената Литвинова Обладать и принадлежать

И никогда он не делал больно, а если кто-то плакал поблизости и шантажировал его этим, то все дела правильно - от вины не отказывался, но через сутки исчезал.

16:19 

Рената Литвинова Монологи медсестры

Меня заботит тема красоты и тема стремления к финалу. каждый родившийся человек, пусть нкрасивый, переживает в своей жизни пик красоты, хоть полчаса, хоть несколько мгновений, но он бывает прекрасным.

Некоторым даны сутки, некотрым - мгновения, у некотрых месяцами длится красота, а потом куда-то девается! У иных годами лицо красиво - все время красота на пике!!
Но красота всегда стемится к финалу, то есть к самоуничтожению..

16:16 

Рената Литвинова Офелия, безвинно утонувшая

Вдруг никогда ничего не бывает, - сказала Офа, - все закрючковано, имеет свои заделы и забросы - есть судьба, и если ты ей не противоречишь, она несет тебя в заданном направлении ко всем тем поступкам, на котрые ты запрограммирован и расчитан изначально. И даже помогает и сохраняет тебя. И пока ты этого не выполнишь, ничего с тобой не случится!

16:11 

Вирджиния Вулф Между актов

А ветер играл газетной страницей; и он из-за края увидел: текучее поле, вереск и лес. В рамку – и вот вам готовый пейзаж. Будь я художник, я бы поставил мольберт здесь, на поле за вязами: готовый пейзаж.

16:08 

Вирджиния Вулф Миссис Дэллоуэй

Ведь пусть они сто лет как расстались- она и Питер; она ему вообще не пишет; его письма – сухие, как деревяшки; а на нее все равно вдруг находит: что он сказал бы, если б был сейчас тут? Иной день, иной вид вдруг и вызовут его из прошлого – спокойно, без прежней горечи; наверное, такая награда за то, что когда-то много думал о ком-то; тот приходит к тебе из прошлого в Сент-Джеймсский парк в одно прекрасное утро – возьмет и придет.

И разве важно, спрашивала она себя, приближаясь к Бонд-стрит, разве важно, что когда-то существование ее прекратится; все это останется, а ее уже не будет, нигде. Разве это обидно? Или наоборот – даже утешительно думать, что смерть означает совершенный конец; но каким-то образом, на лондонских улицах, в мчащемся гуле она останется, и Питер останется, они будут жить друг в друге, ведь часть ее – она убеждена – есть в родных деревьях; в доме-уроде, стоящем там, среди них, разбросанном и разваленном, в людях, которых она никогда не встречала, и она туманом лежит меж самыми близкими, и они поднимают ее на ветвях, как деревья, она видела, на ветвях поднимают туман, но как-то далеко-далеко растекается ее жизнь, она сама.


Какая радость- видеть бьющийся на ветру листок. В вышине ласточки виляют, ныряют, взмывают, но с неимоверной правильностью, будто качаются на невидимой резинке; а как вверх-вниз носятся мухи; и солнце пятнает то тот листок, то этот, заливая жидким золотом, исключительно от избытка счастья. И такой идет, идет по траве колдовской перезвон ( возможно, это часто-часто гудит машина) – и все, как бы ни было просто, как бы ни составлялось из пустяков, но стало отныне истиной. Красота – вот что есть истина. И красота – всюду.

Утешение старости, думал Питер Уолш, выходя из Риджентс-Парка со шляпой в руке, в том-то и состоит: страсти в нас ничуть не слабеют, но обретаешь - наконец-то! – способность, в которой самая изюминка и есть – способность овладеть пережитым, ухватить его и медленно, медленно поворачивать на свету.

Пока она лежала на кушетке, от всего отрешившись и отойдя, - жизнь, и прежде физически ощутимая, уже сама входила в окна в одежде уличных шумов, прогретых солнцем, горячих, шелестящих, прерывистых, так что у штор перехватывало дух.


И вот, на Шарфтсбери – авеню, в автобусе она сказала: она чувствует, что она всюду. Не тут-туту-тут (она ткнула кулачком в спинку автобусного кресла), а всюду. Она помахала рукой вдоль Шафтсбери-авеню. Она - в этот во всем. И чтобы узнать ее или там кого-то еще, надо свести знакомство кой с какими людьми, которые ее дополняют; и даже узнать кой-какие места. Она в странном родстве с людьми, с которыми в жизни не перемолвилась словом, то вдруг с женщиной просто на улице, то вдруг с приказчиком, или вдруг с деревом, или с конюшней.

Тебе дается маленькое, острое, колкое зернышко – свидание; частенько саднящее; и потом, далеко, в самых неподходящих местах, это зернышко вдруг и взойдет, обдаст ароматом и тронет, раскроется зрению, осязанию, вкусу, и чувству, и мысли – пролежав много лет неведомо где.

День, лондонский день, можно было подумать, едва начинался. Как женщина, сбросив затрапезное платье и беленький фартучек, надевает синее и жемчуга, все плотнее день сменял на дымчатое, наряжался к вечеру; и с блаженным выдохом женщины, скидывающей надоевшую юбку, день скидывал пыль, краски, жару; редело уличное движение; элегантная звонкость автомобилей замещала тяжелый грохот грузовиков, и там и сям в пышной листве блестели уже густые, жирные пятна. Я ухожу, будто говорила вечерняя заря, и она выцветала и блекла над зубцами и выступами, над округлыми, островерхими контурами домов, гостиницы, магазинов, я блекну, говорила она, мне пора, - но Лондон и слушать ничего не хотел, на штыках возносил ее к небу и силком удерживал на своей пирушке.

главная